На краю гор Путоранских

Более 80 видов новых мхов, среди которых есть ранее не известные в мире, обнаружили ученые в этом загадочном месте…

Поздняя осень и зима — период подведения итогов летних экспедиций, обработки полученных в полевых условиях данных, первые выводы и первые значимые обобщения.

С Владимиром Федосовым, доктором биологических наук, преподавателем Московского государственного университета и сотрудником Объединённой дирекции заповедников Таймыра, мы побеседовали вскоре после окончания летней экспедиции в район озера Лама. Основное направление его научной деятельности — мхи, но от взгляда учёного, безусловно, не ускользнули и другие необычные явления в мире северной флоры.

Тайна двух озёр

— Вы приезжали в этом году работать на плато Путорана второй раз. В чём заключалась задача нынешнего лета?

— Задача этого года ставилась исходя из наблюдений и результатов обработки данных предыдущего, 2015-го, года. В том году я впервые работал на плато Путорана. В результате того полевого сезона выяснились некоторые нестыковки данных, которые существовали по плато Путорана до этого, с данными, которые были получены мною. Мы работали на самом краю плато в районе озера Глубокого, там, где, согласно существующим представлениям о циркуляции воздушных масс в Субарктике, должно выпадать максимальное количество осадков, потому что именно там, на край горного массива, налетают влажные циклонические воздушные массы. И я ожидал увидеть некую географическую границу (между этим более влажным краем плато и более восточным районами с меньшим количеством осадков) … Я её, в общем-то, увидел, но не ожидал, что она будет такая резкая.

Несмотря на то, что плато Путорана считается регионом с резко континентальным климатом, здесь было найдено очень много видов, во-первых, океанических, во-вторых, горных, а не арктогорных и не гипоарктогорных (то есть имеющих в целом более северное распространение), как, допустим, на соседнем Анабарском плато, и очень много более южных видов, скорее, бореальных (таежных). И это оказалось заметно не только во флоре мхов.

В районе озера Глубокого очень существенную роль в формировании растительности играет ель. А в том месте, где мы были в этом году, ели практически нет. В котловине, расположенной лишь немного севернее озера Лама, уже почти вся территория занята лиственничниками. В составе ельников на озере Глубоком нашлось очень много видов южных, и в том числе таких, встретить которые на плато Путорана никто не ожидал. Когда я определял коллекцию того года, около 80 видов оказалось новых для плато, 7 видов — новые для Таймырского района. В общем-то, это довольно солидная прибавка, до этого я работал 10 лет на Анабарском плато, и флора, которую мне там удалось собрать, включала около 550 видов, и это, надо сказать, одна из самых полных флор мхов в Заполярье вообще. И на таком уровне изученности добавить 7 видов — хороший результат, свидетельствующий о реальной разнице условий Путорана с Анабарским плато.

— То есть в процентном отношении для Путорана вы открыли около 15 процентов новых видов?

— Если в процентном отношении, то больше… 552 вида — это данные по Анабарскому плато. На Путорана до моих работ было известно 263 вида. То есть новых видов, по результатам моих прошлогодних исследований, оказалось практически треть. Ну и два вида оказались вообще новыми для науки.

— Может быть, бриологи не работали в этих местах?

— Отчасти такая большая новизна оказалась связана с тем, что никто не работал в районах распространения карбонатных пород (известняков). В том году нам удалось поработать на них, и эти известняковые выходы очень здорово увеличивают флору. Таким образом, моей задачей этого года было понять, являются ли различия моих данных и существующих в литературе результатом того, что плохо работали до меня и плохо собирали данные, или дают о себе знать особенности Ламских гор и особенности микроклимата котловины озера Глубокого. Единственный способ понять это — попасть в район, где точно работали до меня, и проверить сходимость данных. Исходя из этих соображений для полевых работ в 2016 году и была выбрана восточная оконечность озера Лама, как самый удалённый на восток из легко доступных районов, по которому в литературе есть кое-какие данные.

Фитогеографическая граница

— По результатам этого года уже можно что-то сказать?

— Собрано около 500 образцов мхов, все они занесены в базу. Безусловно, следует охарактеризовать богатство флоры. Надо сказать, что до вида мхи определяются в основном «под микроскопом». Многие виды, естественно, я подписываю в поле, но очень многие группы требуют микроскопических исследований, и это уже делается на камеральном этапе. Когда я закончу этот процесс, тогда можно будет уже предоставить более или менее полный список. Поэтому я только предварительно называю число видов (около 200). Но главное — разница в данных действительно обусловлена резкой фитогеографической границей (между районами исследований) и собственным микроклиматом этих озерных котловин.

— То есть человеческий фактор в разнице данных отсутствует?

— Да… Географическая граница действительно есть, и она как раз проходит между тем местом на озере Глубоком (окрестности горы Сундук), где мы работали в том году, и тем местом, где мы работали в этом году. И это согласуется и с тем, что говорит Олег Крашевский, у которого там находится база почти 20 лет: это самый сухой и самый малоснежный угол озера Лама. И, судя по всему, там действительно достаточно сухо и с виду, по облику флоры, по микроклимату котловина озера больше напоминает Анабарское плато, чем то, что мы видели на Глубоком. И там (на восточной оконечности Ламы) действительно нет ни ели, ни множества более южных таежных видов, которые были на Глубоком. И микроклимат котловины Глубокого, конечно, более теплый, что и определяет возможность проникновения туда множества южных видов, которых на озере Лама мы не обнаружили.

— Может быть, изменился климат, поэтому такие нестыковки данных?

— Климат, конечно, меняется, но не настолько быстро. Это видно по мхам. Новые виды мхов должны не просто заселиться, а занять целиком свои экотопы, они должны вытеснить виды, которые в этих экотопах росли, и это происходит медленно. Нужны столетия.

Тут надо сказать следующее: наука не стоит на месте. В период, когда выпускались предыдущие работы по мхам плато Путорана, не было таких возможностей, какие есть сейчас, молекулярные методы определения, например. Считалось, к слову, что на всём Таймыре мхов рода Schistidium (для мхов русские названия не используются) всего пять видов. А сейчас их во флоре Таймыра — под сорок. Естественно, и собирали тогда такие группы по-другому… Когда ты знаешь, что группа сложная, различия между видами видны не сразу, но их пять видов, то ты их наберёшь пятнадцать образцов и скажешь: ну, наверное, хватит. А если ты знаешь, что там тридцать видов, внимание к ним возрастёт намного и будет больше собираться материала, больше внимания будет уделяться тому, как они растут, в каких экотопах, и естественно, это приведёт к тому, что видовой состав группы во флоре окажется выявлен лучше.

Растения не бегают…

— Скажите, а почему вы занялись именно мхами?

— На растениях, в принципе, намного удобнее, чем на животных, заниматься экологией и биогеографией. Особенно с применением современных многомерных методов анализа данных.

— Материала больше?

— Во-первых, материала больше, больше видов. Во-вторых, растения не бегают. Если они могут тут расти, то они тут и растут — в данных конкретных условиях. Если не могут тут расти, они тут не растут. Факт произрастания растения очень легко проверить, придя в конкретное место с конкретными условиями, можно померить эти условия, оценить и, соответственно, выяснить, есть там этот вид или нет. С животными всё сложнее. Они пугаются, они улетают, они могут просто перемещаться. У крупных животных огромные участки. Непонятно, к каким конкретно экотопам они привязаны, потому что они между ними перемещаются.

— Получается, растения — наиболее точный объект для исследования?

— И гораздо более информативный. Намного больше видов. Их проще исследовать, а эти данные проще потом анализировать, особенно с применением математических методов. Поэтому растения удобны для изучения экологии и вообще для общих экологических работ.

— Но почему специализация именно на мхах?

Во-первых, сосудистыми растениями (все высшие растения, кроме мохообразных) занимается и без того много специалистов. Потом, они менее удобны, чем мхи, как модельный объект. Очень много явлений, которые затрудняют применение термина «вид» к сосудистым растениям, например, активная гибридизация во многих группах. В подробности вдаваться не буду, но очень во многих группах есть разного рода проблемы. До сих пор не издано единого списка растений хотя бы Арктики, потому что специалисты не могут договориться о том, что и как следует наиболее правильно называть.

Со мхами проще. Мне удалось собрать все данные одному. Собственно, это было предметом моей докторской диссертации — анализ закономерностей распространения мхов в Арктике и Гипоарктике. У мхов шире ареалы, с гораздо меньшей скоростью идёт видообразование. При этом они размножаются очень мелкими спорами, за счёт этого эффективнее размножаются и расселяются. Если вид где-то может расти, он там будет расти. Не будет такого: его там нет, потому что он туда не смог добраться, или он в изолированном местонахождении остался, и через какое-то время там образовался узкоареальный эндемик.

Но всё-таки в Арктике, если мы говорим про Арктику и Субарктику, где мы с вами находимся, разнообразие мхов и сосудистых растений примерно одинаково. Участие мохообразных в растительном покрове зачастую больше, чем участие сосудистых растений. По биомассе, начиная с типичных тундр, мохообразные преобладают над сосудистыми растениями.

Во всех холодных биомах — будь то Арктика, Гипоарктика или горы — участие этих групп сравнимо. И по биомассе, и по биоразнообразию. Поэтому, естественно, работая в этих зонах, не учитывать мохообразные нельзя. Иначе половина данных о составе растительного покрова просто теряется. В каком бы аспекте мы с вами растительный мир не рассматривали — в более интегральном или с точки зрения биоразнообразия (т. е. совокупности отдельных видов), — получается, что, не оценивая этот компонент растительного покрова, мы просто получаем не то чтобы не полные данные, а скорее некачественные данные.

Флора восточная и западная

— Какие ещё предварительные заключения по этому году можно сделать?

— Что удивительно и даже неожиданно — число видов сосудистых растений в окрестностях озера Глубокого не превышает число видов мохообразных. Всё-таки здесь не Арктика — это Гипоарктика, или Субарктика, как это принято называть за границей, и количество сосудистых должно быть больше. Но — нет. Равны. 413 получилось у Елены Борисовны Поспеловой и Игоря Николаевича Поспелова (* — сотрудники научного отдела заповедников Таймыра) и около 400 у меня: 90 печеночников и 309 или 310 мхов, ещё с парой видов есть вопросы. Это неожиданный и очень интересный факт. С чем его связывать, пока неясно. Обычно это связывают как раз с широтным градиентом, отчасти это показатель разнообразия состава горных пород…

— А может это быть связано с Гольфстримом, вернее, его отдалённостью от нашего района?

— Воздействие тёплого течения и заключается в тех самых осадках и в тёплых океанических массах, которые налетают на край плато Путорана. Сюда их доходит, конечно, намного меньше. Первым делом они налетают на побережье Норвегии, которая тоже горная, и там выпадает тоже большое количество осадков, потом идут горы Кольского полуострова, и в Хибинах выпадает очень много осадков, и там по 2 метра снега зимой, там тоже очень влажно, и из-за этого там тоже находят место для существования разные субокеанические виды. Далее атлантические циклоны встречают на своем пути Урал, и там, на его западном склоне, тоже выпадает много осадков. И поэтому бриофлора западного макросклона Урала сильно отличается от бриофлоры восточного, который суше. И, наконец, то, что осталось от тех самых океанических влажных масс, приходит на плато Путорана.

Тепло и влажность климата очень тесно связаны. И граница между сравнительно более теплолюбивой и влаголюбивой и более сухой уже берингийской флорой, более арктической по своему внутреннему содержанию, отчасти связанной в своём формировании с приледниковыми тундростепями — эта граница проходит между озером Лама и озером Глубокое. И этот вывод соотносится с данными Елены Борисовны Поспеловой по сосудистым растениям. Она сразу же, как мы туда приехали, стала это обсуждать. Да, здесь флора совсем другая — восточная. А на Глубоком иная — западная. До этого Поспелова на статистическом материале показывала, что для окрестностей озера Аян то же самое характерно: Аянская флора у неё вместе с восточными группируется. А тут выходит, что не только Аян. И вот эта граница, определяемая влиянием влажных воздушных масс, она фактически по озеру Лама проходит (в меридианальном направлении). И это самый интересный вывод этого сезона.

Селигерия есть только в России

— Но ведь и рельеф разный — на Ламе и на Глубоком. На Глубоком — горы дальше отстоят, а на Ламе, особенно в восточной части, — прямо ущелье.

— И поэтому флора беднее. Потому что меньше разнообразие экотопов: почти нет болот, почти нет эрозионных местообитаний, обнажений почвенных, особенно глинистых, и видов, которые с ними связаны, их очень много среди мхов. И во флоре восточной оконечности озера Лама таких видов будет мало. И, наоборот, болотная флора оказалась очень хорошо выраженной и достаточно богатой на озере Глубоком.

Ещё один момент: по совершенно неясным мне причинам очень богатая флора окрестностей озера Глубокое оказалась лишена нескольких массовых обычных видов. Почему — я не знаю. Их не так было много — всего пяток. Обычные виды — они должны быть, и они должны быть не редкими. На Анабарском плато, по крайней мере, это массовые виды. Причем многие из них имеют непрерывное распространение вокруг северного полюса (не считая, конечно, морей и океанов), а некоторые вокруг южного тоже. Но — не было и всё. Почему? Из пяти таких видов три я нашёл на Ламе, и, по крайней мере, два из них были в нормальном количестве — в том, в котором я их привык видеть восточнее.

— А можно так сказать, что вообще каждое ущелье с озером на плато имеет свою собственную биофлору, отличную от других?

— Можно. Вопрос — насколько свою. Конечно, каждое имеет свой микроклимат, свою историю формирования, свой литологический состав, и, конечно, они будут отличаться, но насколько? Где провести границу — на разнице в 5 видов, 10, 50? Обилие видов тоже меняется, так что такое простое утверждение может скрывать весьма непростое внутреннее содержание.

— А картина на самом плато как-то отличается от котловин Глубокого или Ламы?

— Конечно, в лесном и гольцовом поясах флора и растительность резко отличаются. И это намного более резкие отличия, чем те отличия запад-восток, о которых шла речь ранее.

— Рельеф имеет значение?

— Важнейшее!

— А новые виды, которые вы нашли уже в этом году, они новые для плато или вообще новые?

— О результатах этого года в таком ключе пока говорить рано, этап камеральной обработки еще впереди, а он позволяет только наметить, вероятно, неописанные виды. Сбор материала, конечно, очень важен. Но это не значит, что уже можно описывать вид. Бывает, что необходимо очень много материала собрать, очень много на что посмотреть и подумать, и только тогда начинает вырисовываться общая картина. Эти все виды описаны не по единственному местонахождению на плато Путорана. Селигерия моя — у неё семь или восемь местонахождений, все пока в России. Но только когда их все сопоставишь, становится ясно, что это не какая-то аберрация, что это не какой-то урод, грубо говоря, а что это действительно закономерное явление, что вот эти признаки коррелируют друг с другом и в сочетании встречаются у этих образцов, а у всех остальных не встречаются. После этого мы тоже не описываем вид, мы используем молекулярные методы. И часто только с использованием молекулярных методов мы можем доказать или опровергнуть то, что речь идет действительно о новом виде. Потому что могут быть какие-то экологические формы — в повторяющихся экологических условиях в разных местах вид может образовывать какие-то закономерно уклоняющиеся от типичных морфотипы. Надо от этого застраховаться и показать, что вот это действительно одно, все вот эти образцы ближе друг к другу, а все вот эти ближе друг к другу. Здесь как раз и помогают молекулярные методы. Оба новых вида, обнаруженных на плато Путорана, описаны в этом смысле качественно. Каждый на семи-восьми образцах — не меньше — и с использованием молекулярных методов.

— Кто придумывает названия?

— Название рода, в котором описывается вид, например, Селигерия (Seligeria), уже известно, поскольку род уже описан. А «сибирика» (sibirica) — это эпитет, который я выбираю сам… Главное, чтобы такого названия (состоящего из двух слов) ранее никем не использовалось для каких-либо других растений.

В этом году у меня, скорее всего, тоже есть как минимум три интересных находки, но пока я их не проверю, говорить о них не буду. Скажу только, что есть виды, новые для плато Путорана.

Впрочем, в этом ничего удивительного нет — Азия плохо исследована. А север Азии хуже многих других ее районов. Короче говоря, поле непаханое…

Поделиться с друзьями

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Опубликовано в    Автор:
Рубрики: Красноярская версия | Ключевые слова: | Написать комментарий

Ответить

Обязательные поля помечены *


Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.