Путешествие к истокам

Пятнадцать лет красноярский писатель Владимир Шанин изучал всевозможные архивы, чтобы написать главную книгу своей жизни — «Суриков, или Трилогия страданий», события в которой изображены с документальной точностью

2012 год Президент России Д. А. Медведев объявил Годом истории России. И это не случайно — год богат историческими событиями воинской славы и доблести: 18 апреля — победа русских войск под предводительством князя Александра Невского над войсками Ливонского ордена на льду Псковского озера в 1242 году; 8 сентября — Бородинское сражение 1812 года; 4 ноября — освобождение Москвы от нашествия поляков русским народным ополчением Минина и Пожарского в 1612 году и другие.

Красноярская общественность тоже готовится отмечать примечательные даты: в августе — 384 года г. Красноярску, в январе — 164 года со дня рождения нашего земляка, великого живописца В. И. Сурикова. У красноярского писателя Владимира Яковлевича Шанина, автора романа-исследования «Суриков, или Трилогия страданий», в ноябре свои юбилеи: 75-летие со дня рождения и 50-летие творческой деятельности.

Наш корреспондент встретился с писателем и попросил его ответить на несколько вопросов.

Переварить время, остудить сердце

— Владимир Яковлевич, мы знаем вас как писателя-«деревенщика», хорошо знающего быт сибирского крестьянина. И вдруг — Суриков! Далекая от нас личность. Далекое время. Почему такая резкая смена темы?

— Мог бы сказать: не знаю! Но ведь то, что я описывал раньше, — тоже теперь история. Писатель не просто описывает события, он их переживает, через чувства показывает душу персонажей. Потому и видим их живыми, действующими, страдающими или получающими радость. Повесть, рассказ или роман отлежится и со временем становится историческим произведением, потому что отразил текущую жизнь такой, какая она была, — почти с документальной точностью.

Совсем другое дело — историческая литература, созданная богатым, чуть ли не болезненным воображением писателя на основе изучения материалов и документов далекой эпохи. Это очень сложный процесс. Ушло время, сменились поколения людей, и что за люди жили до нас, какие чувства испытывали они в душе, какие страдания преодолевали? Даже внешний вид, портретные данные стерло время. И писатель должен найти и изучить архивные документы о них, чтобы за скупыми, сухими протокольными строками разглядеть этих людей, заглянуть в их душу. Очень трудное, но и вместе с тем интересное занятие копаться в архивах, глотать древнюю бумажную пыль…

— И все-таки, почему ушли в историю? Что-то же подтолкнуло вас на этот нелегкий шаг!

— Ушел, наверное, потому, что захотелось отдохнуть от буйной, непонятной для ума и сердца современной действительности. Не так, как должна бы, живет сегодня Россия. Писать об этом — криком кричать надо! Но ведь известно — криком делу не поможешь. Газетчики изо дня в день изводят себя и нас — а толку-то! А писатель прежде всего художник, он должен переварить в себе время, остудить сердце, привести в стройный порядок мысли свои, на это требуется время. Сидеть сложа руки писателю нельзя. Чтобы осмыслить настоящее, нужно путешествие в прошлое. Писатель-историк Сергей Марков как-то сказал: «Какое широкое поле для историка-открывателя — воскресить славу забытых героев, показать их дела!» Ведь все истоки сегодняшнего бытия — там, в глубине истории, и многое забыто напрочь. И я рискнул броситься в путешествие к истокам.

Историю, как предмет познания, люблю с детства. Будучи студентом историко-филологического факультета Иркутского госуниверситета, я увлекся ею, даже окончил аспирантуру по исторической кафедре Высшей школы профдвижения СССР при ВЦСПС в Москве. Она и заманила меня в архивы, в отделы периодики научных библиотек. И чем больше «копал», тем глубже «утопал». Архивы отнимали массу времени, однако же и помогали мне — я узнавал много интересного, чего нигде не прочтешь, не услышишь… Много любопытного попадалось и о Сурикове.

Читатель требовал неизвестное

— Вы уже тогда «заболели» темой жизни и творчества Василия Ивановича Сурикова, нашего знаменитого земляка?

— О Сурикове вплотную я тогда еще и не думал. Все получилось довольно прозаично, я бы сказал, банально. Как-то в издательстве, а потом на одной из писательских посиделок зашел разговор о предстоящем юбилее Сурикова — 150-летии со дня рождения. Говорили о повести внучки Сурикова Натальи Кончаловской «Бесценный дар», вспомнили, что в русском журнале «Аполлон» (1916 г. № 6, 7) был опубликован очерк Максимилиана Волошина, — и выяснилось, что, кроме этих двух произведений, ничего более капитального, более глубокого по замыслу о Сурикове, человеке скромном и малоразговорчивом, никто не написал. Всем вдруг захотелось прочесть такую книгу, но кто напишет её? Меня как будто дернули за язык: «Может, кто-нибудь из нас напишет?» И в ответ услышал: «Ты коренной сибиряк, тебе и карты в руки — пиши!».

Ну, я и дерзнул… Перечитал все, что написано о Сурикове в периодике, заказал очерк Волошина, выпущенный издательством «Художник РСФСР» в 1985 году в Ленинграде. В общем, начитался до одури. Затем «включил» воображение и за год написал роман. Но когда рукопись отлежалась, а в издательстве, прочитав её, сделали немало толковых замечаний и дали ряд умных советов, я заново, уже другими глазами перечитал роман, то понял: о Сурикове надо писать не так и вовсе не о том, о чем написано. Читатель требовал неизвестное, нигде не вычитанное. Кто такой Суриков — знают все. А как он жил, какие чувства наполняли его душу? Об этом нигде ничего…

— Представляю, сколько времени вы просидели в архивах!

— Не поверите, целых пятнадцать лет! В архивах Красноярска, Ачинска, Минусинска, Абакана, Нижнего Новгорода, Иркутска. Работал также в библиотеках этих городов и по месяцу в течение трех лет сидел в Государственной исторической библиотеке и Государственной научной библиотеке имени Ленина в Москве. В результате дома у меня скопился собственный богатейший архив, и поначалу я не знал, как им распорядиться. К тому же, горбачевская перестройка спутала все мои планы. При общей растерянности, когда не знаешь, «что день грядущий мне готовит», я стал охладевать к суриковской теме.

— Охладевать, когда так много уже сделано?! Почти половина будущего романа. Остается лишь написать.

— Да, это так. Но… изменилась обстановка в стране: с развалом СССР раскололся и Союз писателей, лопнул и разграблен Литфонд, профессиональные писатели остались без всякой материальной помощи, без соответствующих льгот. Свои произведения они уже не могли издать, потому что государство, в момент обнищав, перестало содержать издательства, передав их в частные руки. Писатели, чтобы содержать семьи, устраивались кто где: дворниками, сторожами, а кто-то вернулся к своей прежней профессии. В российской литературе образовался вакуум, однако быстро заполнившийся сомнительными поделками, слабыми и чуждыми нашей морали. Что мне оставалось? Уйти в журналистику. Так я стал ответственным секретарем краевой газеты «Красноярские профсоюзы». Любая газета, как правило, требует полной самоотдачи. На то, чтобы писать свое, не хватало времени. И я затосковал.

Персонажей я стал видеть наяву…

— И все-таки вы, Владимир Яковлевич, нашли в себе силы и даже смелость вернуться на «вольные хлеба». Как это произошло?

— Я сказал себе: все, я стал дисквалифицироваться как писатель. А в голове постоянно билась мысль о романе: уже складывались главы, и персонажи заговорили каждый своим языком, я их всех стал видеть как наяву… А тут и время к пенсии подошло. Уволился с работы и занялся архивом. Систематизировал записи, выписки, ксерокопии, все разобрал по темам, по годам, по событиям, заново перечитал то, что успел подзабыть, и сел за машинку.

Роман разрастался и уже никак не укладывался в отведенные жанру стандарты. Информации собрано много, причем интересной, неисследованной вовсе или мало исследованной, было жаль не использовать ее в полном объеме. Что же делать? И тогда пришло озарение: да ведь я пишу не биографию для горьковской серии ЖЗЛ, а пишу я художественно-документальный роман. Сразу же и жанр определился — роман-исследование. Работа теперь пошла по другому плану, четкому и выверенному в деталях. В итоге получилось так, что все собранное с великим трудом в архивах и библиотеках никак не входило в живую ткань романа, сопротивлялось, отторгалось, как чужеродное тело. Писать стало легче. Ведь я, прежде чем начать очередную главу, перечитывал все свои записи, а уж воображение рисовало живые картины и сцены. Диалоги вытекали сами собой, согласно документу и авторскому домыслу. В уста персонажей я вложил именно тот язык, ту манеру говорить, какими они владели в силу своего характера и манеры поведения. В основном же канва произведения строится на строго документальной основе. Например, откуда мне знать, какая была погода во время тех или иных событий в жизни Сурикова? Для этого я пользовался дневниками современников: епископа Никодима, протоиерея Касьянова, воспоминаниями и печатными изданиями, оставленными в рукописях некоторых наших предков. Чтобы передать дух времени, я отталкивался от событий, описанных ими, и, как чувствовал сам, так и излагал свои ощущения на бумаге.

Деревья живут корнями

— Я так понимаю: вы замахнулись на трилогию…

— Так получилось, что жизнь и деятельность гениального сибирского казака, потомка казачьего рода, осталась за бортом писательских исследований. Не считая, разумеется, популярной книги Натальи Кончаловской «Бесценный дар», очерка Максимилиана Волошина и художественного фильма «Суриков», надуманного, неправдивого. Даже Василий Суриков там — не юноша с жиденькими усиками, приехавший в Петербург поступать в Академию художеств, а сформировавшийся мужчина с бородой и усами в исполнении Евгения Лазарева. И познакомился будущий художник с будущей женой как-то по-театральному нелепо, стукнувшись на улице лбами… Я не поверил в это. И еще. Вся история казачьего рода Суриковых, детство Васи, его учеба, шалости, игры, забавы — у Кончаловской всего тридцать страниц, а мне хотелось полней раскрыть этот период, период становления характера своеобычного мальчика. Таким образом, переписанный заново, родился первый роман — от рождения Васи Сурикова и до окончания им уездного училища. Причем в этом романе оставлена заявка на будущие художественные полотна: смертные казни, отъезд верующей тетки в Знаменский монастырь под Иркутском, взятие снежного городка на Енисее, шествие ряженых и целая сцена со Степаном Разиным в лодке, «плывущей» по Воскресенской улице…

Поделиться с друзьями

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Опубликовано в    Автор:
Рубрики: Красноярская версия | Написать комментарий

Ответить

Обязательные поля помечены *


Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.